Комендант города и впрямь оказался стариком добрым.

- Нашумели вы, добры молодцы, в декабре двадцать пятого, а чего вам надобно было - и сами не ведали. Всего у вас было больше чем у других, вот только конституции не хватало для счастья. Надоело мне каждый месяц отписывать в министерство о вашем примерном добронравии, так садитесь за стол - гостями моими станете. Сейчас и доченька выйдет. Локоны прибирает.

Вышла она, едва глянув на мичмана, и сразу зарделась вся, едва встретился девичий взор с глазами гостя, восхищенного ею. Такой красоты давно не видывал Жуков, сам ведь тоже красивый, и, кажется, девушка поняла все сразу: вот она - судьба, его судьба и ее тоже. В один из уютных вечеров они объяснились и дали клятву: не разлучаться никогда, а любить друг друга обещали они вечно, чтобы ни случилось с каждым из них.

- Веришь ли мне? - спросил Жуков, целуя ее.

- Люблю и верю. Верю и люблю.

После этого было необходимо объясниться с отцом Лизы.

- Федор Петрович, - начал Жуков, - сердце мое и сердце вашей дочери Лизаветы уже спаяны нерушимою клятвой, так будьте же милостивы, дозвольте брак между нами, в моей же любви к вашей дочери вы николи не сомневайтесь.

Старый комендант Архангельска даже зашатался.

- Убили! - выкрикнул он, падая в кресло. - Вконец убили. Сядьте и вы, Иван Петрович, а говорить я стану. - Жуков послушно сел напротив коменданта. - Слушайте, друг ситный! Затем ли я звал вас в свой дом, чтобы вы разрушили будущее моей единой дочери? - вопросил Шульц. - Поймите же наконец мое отцовское сердце. Как бы ни уважал я вас, каким бы золотым вы ни были, я вынужден отказать вам в руке своей дочери, ибо судите же сами: Лизанька при всех ее неоспоримых достоинствах и красоте ее способна сделать выгодную партию, а вы. что вы?

Старик вдруг умолк. Жуков напомнил:

- Я вас слушаю, Федор Петрович, продолжайте.